Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. П. Алешковский, В. Пелевин, Э. Лимонов

Петр Алешковский, Крепость. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2015
 

П.М. Алешковский проник в литературу лет двадцать назад; в дверях в тот момент приходилось толкаться сразу с несколькими сильными противниками, в диапазоне от Пелевина до Слаповского. За "добротный реализм" пользовался расположением критики, за "серьезный исторический подход" – распорядителей Букера, за недюжинный талант рассказчика - читателей; однако ни "Жизнеописание Хорька", ни "Владимир Чигринцев", ни "Рыба", ни "Старгород" так и не вывели его на первые полосы газет; перспективы "Крепости" в этом смысле выглядят гораздо более лучезарными.
 
Такие романы – идеально отполированные зеркала, в которых просматривается вся русская жизнь, вся галерея типов за целый исторический период: чиновники, монахи, эфэсбэшники, егеря, олигархи, музейные работники, интеллигентные женщины – выращиваются, как кристалл, по десятку лет; и действительно, любое неосведомленное о нюансах русской жизни существо, в диапазоне от Рип ван Винкля до инопланетянина, получит из “Крепости” исчерпывающее представление о том, чем живет Россия в середине 2010-х годов.
 
Протагонист романа – родившийся еще в советские времена археолог Мальцов – страдает от аллергии на своих оборотистых коллег, ровесников и просто соотечественников, которые превратили реставрацию памятников – в бизнес, изучение истории – в способ брать откаты, которые ведут себя как манкурты – и сами того не понимают, что такая стратегия поведения обрекает их на повторение ужасного цикла ХХ века. Главному герою постоянно предлагают так или иначе участвовать в разного рода “серых схемах” – однако он ценит свою блестящую изоляцию, метафорическую крепость – в которой можно оставаться «белым». Разумеется, обратная сторона нежелания быть “слугой у новых бар” и выть с волками – маргинализация: ни откатов, ни гэджетов, ни грантов - сиди один и соси лапу. Историк вовлекается в сложные служебные интриги ( “это то, о чем ты мечтал – cтать независмым от Маничкина. – И попасть в лапы к Калюжнонму?”), участвует в охоте на кабанов (“свиньи давно выжидали, стояли в темноте у березы, как колхозицы, поджидающие автолавку”), пытается спасти разваливающуюяся семейную жизнь – и ни на минуту не прекращает поиски своего эльдорадо… Учитывая то, что все персонажи, пытаясь примириться со свинцовой мерзостью отечественной действительности, при любой возможности употребляют алкоголь (водка, кумыс, смесь на 122 травах, кагор с алтайским бальзамом… иногда кажется, что читаешь «Библию бармена»), само название романа обретает полисемичность – речь не только о стенах из камня и людях, которые обладают характером, способным выдерживать крест, возложенный на них эпохой, – но и о чем-то больше. Именно за счет этого "чего-то" крепость Мальцова, парадоксальным образом уравновешивается чувствительностью, способностью испытывать очень сильные реакции. Мы видим то как “поток эйфории омыл его, подобно теплому душу”, то как ему “померещилось на миг, что он медленно плывет куда-то сцерковью, подхваченнымй тугими волнами подземной энергии, скопившейся здесь за века”, то как его «потащило против воли, все скорей , куда-то вниз, вглубь, как будто под землю затягивал огромный пылесос”.
 
Немалую часть романа занимают исторические реконструкции – нечто древнерусско-татаро-монгольское: о смене регистра задремавший читатель может узнать по увеличению длины реплик в диалогах: “Я воин, великий хан, но хороший кумыс и просторы степи снятся мне каждую ночь, и мой друг и повелитель Мамай, которого мне не дано было уберечь, тоже. Это – моя ноша, и я понесу ее до тех пор, пока мне суждено ходить по земле”. Единственная (кроме многословия; но обвинение «слишком много нот» редко выглядит убедительным) проблема этого романа состоит в том, что, если ты не инопланетянин, не иностранец и не рип ван винкль, то вряд ли узнаешь из «Крепости» что-то ранее неизвестное – о характерах эпохи, о нравах, да даже и об истории. Есть ли смысл в том, чтобы искрометно копировать жизнь и жонглировать трюизмами? Как все рассказчики, которых тащат куда-то вглубь подобные теплому душу потоки эйфории и волны подземной энергии, Петр Алешковский не унижается до того чтобы задавать себе подобные вопросы.
_________________________________
Виктор Пелевин. Смотритель. Книга 1. Орден Желтого флага. М.: ЭКСМО, 2015
 

Действие новой священной книги – в других жанрах Пелевину писать, похоже, неинтересно – происходит, кто бы мог подумать, в абсолютной пустоте – которая в этот раз называется "Идиллиум". Дирижирует здесь триумвират из императора Павла Первого, Бенджамена Франклина и немецкого теолога Месмера; в галлюцинаторном небытии полощутся несколько персонажей – в которых, заведомо обманываясь, можно узнать реинкарнацию тыняновского поручика Киже и специфически "пелевинскую" девушку-гейшу; от кого именно ведется повествования – и является ли этот Икс тем, за кого время от времени себя выдает, сказать сложно: принцип "я не я и лошадь не моя" соблюдается автором со всей строгостью – которая, впрочем, компенсируется (само-) ироничностью диалогов ("Я не могу ничего рассмотреть как следует, – пожаловался я. Голова засмеялась. – Это и означает увидеть свое лицо"). Почему в качестве "аэродрома подскока" для оккультных полетов был выбран именно Михайловский замок, сказать сложно: по-видимому, сюжет о Павле I кажется Пелевину архетипическим. "Как открыли недавно наши историки, смещение Павла произошло по типичной для русских революций схеме: английский посол напоил нескольких офиецов и велел им убить государя – что те, как и положено русским европейцам, немедленно исполнили. Замечу кстати, что на этом убийстве, по большому счету, и прервался европейский вектор развития России – стран наша стала опять сползать в еврозавистливую азиатчину". "Орден Желтого флага" – лишь первая часть будущей дилогии, трилогии или даже многотомника; Пелевин как будто вознамерился проверить, правда ли при умножении на ноль всегда будет возникать пустота – или все же бывают исключения.
_________________________________
Эдуард Лимонов. Кладбища. Книга мертвых-3. Очерки. СПб: Издательство К. Тублина, 2015


 

"Все мрут. Выходя из промежностей у теплых молодых мамок, через годы, отживши свое, уходят не обратно в мамок, но в мать сыру землю. Человеческий вид снабжен банальной трагедией смерти изначально, от детей скрыввют, но дети неизбежно узнают". Зачин, который любой другой литератор приберег бы для первого абзаца большого, "окончательного" романа, вечно нищий, но никогда не считавшийся с издержками Лимонов расточительно использует в проходном очерке о Глебе Якунине – написалось и написалось; еще одно доказательство, что пресловутая расчетливость Лимонова – и по части писательства, и по части жизнестроительства – скорее миф.
 
И раз уж жизнь – или, точнее, смерть – исправно поставляет ему материал (Это уже третий лимоновский "бардо тодол"), чего экономить. Мертвые для него и деальный возобновляемый ресурс – тебе даже не нужно "беллетризовать" их, чтобы сделать зеркалом для собственной персоны.
 
Лимонов не пинает мертвых львов и не бьет мертвых лошадей; нарциссизм и ницшеанское высокомерие странным образом сочетаются в этом писателе с абсолютной вменяемостью, нормальностью, рациональностью . Жертв он выбирает без особой тщательности – чтобы оказаться в его персональном некрополе, нужно лишь немножко выделиться из массы – чуть-чуть больше смелости, безумия, подлости; сойдет любой, в ком какая-либо черта представлена в гипертрофированном виде. Новодворская, Березовский, Рохлин – почему нет?
 
Карикатуры или памятники? Ни то, ни то: мемуарист предупреждает - его strong opinions глубоко суъективны и часто основаны на поверхностном опыте коммуникации с героями очерков. Текст обычно открывается драматическим эпизодом: столкновение автора с героем; затем рассказчик изучает, очень скептически, своего клиента sub specie aeternitatis. Главная особенность этих очерков – непредсказуемость.
 
Идиосинкразии Лимонова так же удивительны, как и cимпатии. Критик Топоров его вот скорее раздражал – а критик Лакшин очень понравился. Идеальные претенденты, чтобы пролезть в игольное ушко, – люди, которые оказались достаточно отважны , чтобы сотрудничать – в широком смысле – с самим ЭВ. Отважны – потому как Лимонов ведет абсурдную – с точки зрения обывателя – жизнь. Так, как Лимонов, никто "не делает": кто еще, придя на могилу бывшей жены без цветов , по забывчивости, положит на плиту подвернувшийся под руку лист папоротника; странное, но поразительно точное "импортозамещение". Так, как Лимонов и "не говорят"; он всегда находит какое-то словцо – которая портит "нормальный" язык таким образом, что он трансформируется в поэзию. Эта "нарушение правил" даже там, где нарушать их не принято вовсе – на глазах у мертвецов, вовсе не свидетельствует о сумасшествии: напротив, у Лимонова идеальный слух, и уж кто-кто, а он-то точно понимает, к примеру, что звать на кладбище в "могилоуправлении" – “Эй! Кто-ни будь живой?” – абсурдно.
 
И все же он зовет – как раз таки ибо абсурдно; и какая разница, что подумают обыватели; ими все равно можно пожертвовать.